Что нас заставляет целовать чужого человека. Говорить ему всякие ласковые слова. Верить и доверять ему. Задумываться о создании союза, призванного поощрять социальный заказ на стереотипы. Что такое любовь? Взаимная и невзаимная, длительная и сиюминутная, сильная и слабая, самовозвеличивающая и самозабвенная?

Wow, она сегодня просто светится. Это и в самом деле восхитительно. На ней майка цвета синей полосы на кроссовках Reebok. Я задерживаю дыхание и переключаю свое внимание только на нее. В какую же сторону она побежит: ко мне или от меня?

Это тупиковый вопрос. Особенно, когда тебя сплошь окружают люди без внутренней истории. Люди, привыкшие рассматривать любовь в качестве дополнительного, а может и основополагающего элемента комфорта. Для меня любовь всегда была испытанием не для слабонервных. Библиотекой снов, в которых я был доволен миром, а мир был доволен мной. Но моя любовь всегда была омрачена невозможностью найти идеал. И в этом смысле, все что я принимал за золото, оказывалось жалкой безделушкой. Меня презирали, унижали, втаптывали в грязь, - но я выжил. Самое страшное во всем этом то, что я осознанно терпел покушения на свою личностную самодостаточность. Меня на моих же глазах разбирали на атомы и наспех собирали вновь. Каждую новую секунду любви я чувствовал, что вымираю. Но еще острее я чувствовал, что не могу не любить. Любовь примиряла во мне сверхчеловека с недочеловеком. Любовь – это лучшее топливо. И наверно это единственное, что еще может отделить живое от мертвого.

Любовь – самое низкое из всех извращений.

Мы знаем очень мало из того, что действительно желаем. Но даже это малое может испортить нам жизнь. Подобные мифическому Танталу, мы постоянно видим желаемое перед глазами. Мы верим в реальность и осуществимость желаемого. Но стоит нам протянуть руку – как все исчезает. И пытка тут же повторяется сызнова. Шопенгауэр говорил, что созерцание несчастной судьбы других людей помогает нам легче переносить собственную судьбу. И вот мы ищем козла отпущения, жалкую жертву нашего бессилия. При этом будет гораздо лучше, если эта жертва безумно влюблена в нас. Этим в принципе и можно объяснить феномен рассказов любимыми людьми историй о своей несчастной любви. И вот диагноз: постоянное чувство неудовлетворенности, систематически восполняемое миражами нашего общественно полезного труда.

Да, такова любовь в действии – исполнение желаний уже не имеет ничего общего с их удовлетворением. Мы просто тонем в океане жизни, барахтаясь от одной выскользающей мечты к другой.

Любовь – это фокус. И чем дольше мы не получаем взаимности, тем скорее мы разгадываем этот фокус. Проходит время. Теперь мы можем проделать этот фокус сами. Но он уже нам не интересен.

Нам не так уж и много было нужно от жизни.
Мы только хотели любить.
Но с каждой своей новой любовью мы все больше разочаровываемся в ее форме и содержании.
Мы пресытились всевозможными ритуалами чувственных утех – и что в итоге?
Мы боимся идеалов.
Каждый день мы все больше занижаем планку.
И все настойчивее и бесповоротнее место мечтательности, жизнелюбия и чувственности занимают трагичность, надломленность и душевное опустошение.

Мы еще живем надеждой, - но какой ценой!
Мы тщательно скрываем от всех – и в первую очередь от себя самих – наши растоптанные идеалы. Это мне напоминает историю проститутки, решившей начать новую жизнь. Она может переехать в другой город или даже страну, но она не может переехать в другую психику.

Любовь – это молчание и 42 минуты мигающего в мониторе курсора.

Ну вот, дорогие мои братишки, у меня и выдалась минутка на написание чего-нибудь в таком типа экстравагантном виде, в духе старого доброго ультранасилия.

Я был немного не в настроении и мне нужно было по-быстрому встряхнуться. Я ехал себе в маршрутке и все поглядывалo по сторонам. Наконец где-то в метрах двустах от нашего района я увидел на перекрестке ангела. Это была девчонка лет семнадцати-восемнадцати. Она стояла на солнцепеке и смотрела куда-то вдаль, вероятно ожидая своего транспорта. Я проезжал мимо и вдруг увидел ее. Она тоже меня заметила и смотрела до тех пор, пока меня было видно. Я ехал и все думал – вот мое спасение. Слава богу – наконец, я спасен. Спасибо тебе, а то я уж было подумал, что ты обо мне забыл. Этими словами я закрепился в своем мнении и попросил водителя остановиться. Мы проехали мимо около ста метров. Было ужасно жарко, да еще поблизости ровняли асфальт. Но я, решив что встреча с ангелом важнее всех этих перипетий, полный восторга и чувства собственного достоинства двинулся в направлении чуда. Вот вдали показалась она. Она стояла перенеся центр тяжести на одну ногу и тем самым дополнительно округляя и без того чрезмерно сексуальный зад. Плюс у нее были замечательные сисища. Вблизи оказалось, что она наверняка старше предварительных оценок в 17-18 лет – ей было лет двадцать. У нее были длинные ласковые волосы, ослепительно женственная прическа и необыкновенно милое лицо. Она удивленно смотрела на мою приближающуюся фигуру. Ну, “фигуру” - может сильно сказано. Но тем не менее она смотрела прямо на меня. Я подошел к ней, посмотрел в глаза и сказал: “Я проезжал мимо на маршрутке, увидел вас и просто не смог проехать мимо. Меня зовут Эмиль. А как зовут вас?”. Вдруг, милые мои братишечки, ее взгляд изменился, и в нем появилось такое презрение, такая ненависть и высокомерие, что ваш покорный слуга чуть не лишился чувств. Что за дела? Она смотрела на меня как на последнего врага, даже нет – как на прокаженного. Она смотрела на меня таким макаром около 2-3 секунд, в течение которых у меня перед глазами пронеслась вся моя жизнь. Вот мой первый ранец, вот я иду с продленкой в кино, вот я съедаю в школьной столовой какое-то дерьмо и блюю на девочку в белом фартучке, вот я впервый раз хватаю за сиськи, вот я поступаю в универ, вот я преподаю и т.д. и т. п. И тут она стала успешно уходить от меня. Я попросило ее остановиться. Я умолял ее не превращать эту милую встречу в фарс. Я до конца верил, что говорю с человеком. Но она была непреклонна, она не вымолвила ни одного словечка. Тогда я, немного поколебавшись, пошел за ней. Я нагнал ее и спросил: “Если я вам неприятен, если я доставляю вам беспокойства, то вы только скажите - и я сейчас же уйду. Только скажите же мне что-нибудь”. Она повернула в обратную сторону, приправляя свой поворот презрительным “Господи!”. Я опять пошел за ней. Я сказал: “Зачем же вы обижаете меня. Я веселый, хороший, добрый человек. Вы мне просто очень понравились, но это не дает вам права унижать меня. Скажите же что-нибудь”. Она молчала. Меня взяла такая ужасная досада, что я просто не знал, куда деться. Теперь моя самооценка была погреблена под грудой моих же слов, произнесенных во благо, но обернувшихся во зло. Я сказал, что ухожу и попрощался, она выцедила “наконец-то”. Я-то думал, что такие инциденты в современной жизни невозможны. Наверно, такое мнение у меня сформировалось в результате всего безотказного в плане знакомств нынешнего сезона. Новые знакомства всегда положительно влияли на мою психику. Я думал, что нашел панацею: достаточно познакомиться – и все тут же встает на круги своя. Как перезагрузка своего опыта во взаимоотношениях с противоположным полом. Я думал: новый человек, новое мировоззрение, новые ощущения, - разве это не лучший путь к выздоровлению, прорыву из постоянно затягивающихся у меня в это время года депрессий. Ан нет. Не тут-то было. Она словно зачеркнула меня у меня же на глазах. Я всего лишь хотел ее. Разве это может быть объектом насмешек, а тем более презрения. Я молодой мужчина, в полном расцвете сил и знаний, одухотворенный и изысканный, постоянно удерживающий себя от совершения серийных убийств и тщательно оберегающий человечество от негативности своей жизненной позиции, - начинаю терять последнее терпение. Мне хотелось вернуться и прибить ее на хер. Дело не в том, что она не захотела познакомиться со мной (хотя могла проинформировать меня об этом одним из принятых в нашей цивилизацией способов – например, речью). Нет, это не так важно. Важно то, что она убила еще одну мою мечту. Она убила ее в зародыше. Меня качало, у меня было такое ощущение, словно мне только что сделали аборт. Ведь раньше я думал, что достаточно увидеть ангела, а заговорить с ним – тут уж не должно быть никаких проблем, - ведь на то это и ангел. Но теперь я хочешь-не хочешь стану остерегаться ангелов. Теперь я буду бояться с ними заговорить. Теперь во мне появился страх того, что я могу восприниматься ими с неприязнью. Но я все равно буду продолжать их искать, хотя бы ради того, чтобы лишить их невинности.

Был прохладный летний вечер. В комнате было темно. Мы лежали, прижавшись друг к другу. Я полулежал, прислонившись спиной к стене и обнимал ее за талию. Она сидела спиной ко мне, между моими ногами. Мои пушистые ноги касались ее оголенных и нежных длинных стройных ножек (какой изощренный массово-эротический слог!). Мои причиндалы вплотную прижимались к ее слегка полноватому но по-арабски восхитительному заду. Мы были пресыщены нашим излиянием чувств. Мы просто ощущали. Дуновение ветра, чрезмерно размягченная душем кожа, дыхание и биение сердец, легкие прикосновения, старые и новые эрогенные зоны, короткие серийные поцелуи, пое:рзывания, притупленное сознание. Она собрала свои длинные волосы и заколола целой серий заколок в виде разноцветных зверюшек. Этим она освободила от волос затылок, к которому я незамедлительно присосался. Я игрался с ним, как с самостоятельным существом. Иногда ей становилось щекотно и она начинала ежиться и извиваться всем своим тугим телом. Луна освещала ее высокую грудь. По ее груди бежали несколько родинок. Они постоянно меняли своe местоположение. Они возникали и исчезали, появлялись снова и бросались наутек от преследующего их моего языка. Мы ни о чем не говорили. Все, что можно было сказать вслух, было сказано. Мы говорили про себя. Каждый о своем. Но любили как единое целое. Несколько раз она поворачивала голову в мою сторону и смотрела в глаза. Потом целовала меня наугад, а затем, зарывшись задом поглубже в мой пах, растрепывала мои волосы на руках. Я был готов лежать так целую вечность. Слушать свой внутренний голос и отдавать его на съедение ей. Она была задумчива. Иногда мне казалось, что в данный момент она полностью воспринимает меня как кресло. Я уже стал подумывать о создании целой линии мягкой мебели для женщин с членами на сидениях, которые бы эрекционировали в зависимости от длительности восседания и интенсивности ерзаний. И тут она поворачивается ко мне на 180 градусов, задумчиво смотрит мне в лицо и говорит: ты собираешься на мне жениться? Магия исчезла. Я растерян и потерян. Жениться? Как же глубоко сидит в ней идея брака. Почему жениться? Разве я тебе не нравлюсь?
Конечно нравишься.
Разве я плохо за тобой ухаживаю?
Нет, все отлично.
Сейчас я не могу точно вспомнить, кому из нас принадлежали эти слова.
Почему ты не хочешь жениться на мне.
Тебе всего 18. У тебя вся жизнь впереди.
Я люблю тебя.
Я несерьезный, ленивый да еще и психопат.
Я люблю тебя.
Я тоже.
Даже здесь, - в тиши и темноте, среди по-матерински теплого женского тела, в 20-ти километрах от города, - социум хватает меня за горло. Ты не любишь меня. Я хочу тебя, я с ума схожу по тебе.
По моему телу.
Да нет, - по тому как ты на меня смотришь, по твоему характеру, смеху, манере одеваться и рассуждать на серьезные темы. С тобой я становлюсь ребенком. Я начинаю играть в первобытные, не загаженные цивилизацией игры. Мы с тобой как единое целое. Но. В душе каждого человека есть уголок, куда никому постороннему не пройти. Это островок твоей индивидуальности, твоей самости, нерастворимости твоей жизни в жизни других людей. Я боюсь любви. Потому что любовь это огромный океан, который своими водами подмывает этот самый островок. Любовь – это размягчение самости. Ведь влюбленным кажется, что они любят друг друга за оригинальность и неповторимость. На самом деле, влюбленные любят друг друга за распад индивидуальности, за возможность полностью приспособиться к другому человеку, перестроить свой мир, вобрав элементы мира любимого человека. Теперь у них один мир на двоих. В моем же случае, только на одного меня приходится миллион разных миров. Они неповторимы. Они сообщаются друг с другом. Они сливаются и разъединяются. Это мне всегда напоминает парадокс Банаха-Тарского. Из одного моего мира перестановкой отдельный частей можно получить как минимум два мира одинакового с моим объема. Ты всегда несешь какую-то чушь. Я задаю конкретный вопрос, и мне нужен конкретный ответ.

Конкретный… Я даже не знаю, что сказать. Мне нравится встречаться с тобой, общаться с тобой, быть с тобой, любить тебя, но я бы не хотел сейчас заводить семью. Не хотел бы завести вообще или не хотел бы завести со мной?
Конечно, вообще. Я человек нонконформистских взглядов, и мне ненавистно все, что связано с размеренной жизнью добропорядочной семьи. Я не достаточно воспитана для тебя, недостаточно образована, недостаточно начитана, недостаточно интеллигентна. Ты ведь скрываешь меня от всех. Ты самый последний буржуй, капиталист и сноб. Ты считаешь себя лучше всех, но ведь это не так. Тебе хотелось бы стать аристократом, обессмертить свою фамилию. Ты жалкая жертва комплекса неполноценности. Откуда ты набралась таких мыслей?
С тобой часто общаюсь. Так что - все, что я сказала, это правда?

Я молчал, я не знал, что ответить. Мне самому так хотелось верить в вымышленность приведенных ею аргументов, но что-то в глубине моей души безоговорочно соглашалось с ними. Я словно увидел себя со стороны. Мне стало плохо.

Я посмотрел на нее снова. Она была великолепна. Смуглая, темноволосая роскошная девочка. Немного простонародное, но удивительно выразительное и страстное лицо. Нежная кожа. Красивые тонкие нежные руки. Пухлые губы и проворный язычок. Сладкая томная тугая плоть. Крепкие мышцы ног, бедер, таза, груди. Арабский животик и изящные женские плечи. Испанская смоль волос и взгляд, пронзающий словно кинжалом. Она была настоящей олимпийской богиней. И я видел себя. Жалкого червяка, жадно извивающегося в прелестях пика ее юности. Я, насквозь пропитанный “интеллектуальными” стереотипами, склонный сравнивать живые пейзажи и портреты с определенными картинами, а отдельные сюжеты – с именами определенных художников, писателей, философов. Я, погребенный в книгах и альбомах репродукций, видеокассетах с фильмами прогрессивных режиссеров и дисках с записями алеаторики и джаз-рока. Я, почти полностью отгородивший себя от жизни и только изредка принимающий ее небольшими дозами. Я, замурованный в мир эстетических ценностей и избегающий настойчивого биения настоящей жизни. Я, критикующий и клеймящий буржуазные ценности и тут же создающий новые, способные пополнить сокровищницу буржуазии. Я, считающий себя независимым художником, но на самом деле являющийся лишь брокером на самой авантюрной из известых человечеству бирж – на бирже эстетических ценностей. Я, считающий, что поганную жизнь можно изменить лишь ценой ее полной эстетизацией. И вот я, скрывающийся за именами общечеловеческих авторитетов, слежу за жизнью и по возможности обогащаю отдельные ее стороны художественными характеристиками. Я просто жалок. Я смотрю на нее и еще больше укрепляюсь в этом мнении. Я, гибнущий и цепляющийся за идею своей гениальности, как за последнюю соломинку. И она - полная сил и витальной энергии, в предвкушении счастья материнства. На самом деле, я конечно же мог упростить этот монолог и сказать ей всего четыре слова, выражающих мою малодушную позицию. Я - белый, ты - черная.
Совсем как в том итальянском фильме. Роби и Пятница.
Она бы поняла, что наступила мне на мозоль. И по-настоящему подходящим ее ответом было бы – я черная, а ты крубуа. Крубуа, как это красиво звучит, - а что это? Дерьмо.

Но она сделала по-другому. Она схватила меня за голову и расцеловала. Она целовала меня жгучими поцелуями, тут же их зализывая своим по-собачьи преданным язычком. Она говорила, что не хотела меня обидеть, она не хотела портить мне настроение, она не хотела, чтобы я лишний раз волновался, что все, о чем мы говорили ерунда и надо обо всем этом забыть, а ведь она почти вывела меня на чистую воду.

Я напустил на себя обиженный вид и сконцентрировался на своих ощущениях, вызванных ее покусываниями моих сосков. Господи, в тот момент мне так хотелось накормить ее своим молоком. Потом она поднялась к моему лицу, поцеловала меня в нос и спросила, дуюсь ли я еще. Я еще несколько секунд наигранно колебался. Но когда она заговорила со мной детскими интонациями, я не удержался, схватил ее обеими руками за задницу и приник к ней всеми своими возможными и невозможными мирами. Луна еще освещала наши лица. Мы были готовы начать все сначала.

Вот я наконец и подошел к так называемому нравственному закону в нас. Я постучался к нему в дверь, но никто не открыл. Может он не ночевал сегодня дома?

Все мы персонажи какого-то нелепого мифа, в конце которого нас принесут в жертву.

Может, мечта и есть единственная действительность.

Существование человека как драма свободы.
Любовь, любовь и еще раз любовь. На все буквы алфавита. Любовь на букву А, Б, В, Г, Д, Е, Е:, Ж, З, И, Й, К, Л, М, Н, О, П, Р, С, Т, У, Ф, Х, Ц, Ч, Ш, Щ, Ь, Ы, Ъ, Э, Ю, Я. Это был первый и последний сон. Я больше не разбирал слов. Мы все, как волы, запрягшие друг друга. Мы все как змеи, наносящие друг другу смертельные укусы. Но иногда, только иногда, на очень недолгое время мы можем стать пчелами, делающими друг из друга мед.

Дни, выстроившиеся в ряд, как каторжники, готовые к очередному, самому необъяснимому, нечеловеческому и абсурдному заданию. Исполнение желаний уже не имеет ничего общего с их удовлетворением. Как говорит Рильке: “когда тела обнявшиеся эти уже не ищут, что искали”.

Любовь – это преступление, которое нельзя совершить в одиночку.
Любовь – наше спасение и наша погибель. Горечь утрат и яркое свечение чувственности.
Тоска по близости и испытания своего отношения к Другому.
Летаргия рационального восприятия действительности.
Любовь – это цена, которую мы платим за свое восхищение жизнью.

Это просто ужасно, когда возникает потребность жить в постоянном бегстве от всего, что тебе дорого.

Прогрессивные люди понимают, насколько скучна и непроходима наша жизнь. Именно поэтому они обзаводятся мощнейшей фантазией, способной хоть ненадолго вдохнуть в мир оригинальность.

По Гегелю, противоречие между бытием и состоянием, к которому стремится человеческая личность, является предпосылкой развития. Мертво то, что имеет только одобрительное отношение. Поскольку одобрять нужно не то, что есть, а саму жизнь, состоящую в преодолении противоречия между желаемым и действительным.

Любовь и ее предмет, с которым ты не можешь расстаться ни на минуту. Это наркотик. Плацебо, с которым мы связываем свое излечение. Каждый новый объект любви как очередной брошенный тебе спасательный круг посреди океана застоялых чувств. Тебе начинает казаться, что именно это сможет разрешить основные противоречия твоей жизни. Но вдруг все идет совсем не так, как обычно бывает в сказках, откуда собственно и перекочевало в нашу жизнь это понятие. В сказке любовь – залог того, что добро одержит верх над злом. Ну а в жизни оказывается, что тебе приходится делать черт знает что – и никаких гарантий. Она высасывает из тебя все силы, всю энергию. Но когда она угасает ты становишься беззащитным и уязвимым. Если раньше ты располагал целым арсеналом борьбы со своим беспокойством – бегство, временная изоляция, сон, отдых, молчание, ложь, цинизм, лицемерие; если раньше у тебя еще был шанс подчинить любовь внутренней структуре своей жизни, имманентному распорядку своего миросозерцания, - то теперь ты просто выбывший из игры или запасной игрок, с обостренным вниманием следящий за чужой игрой и мысленно привязывающий свои интересы к интересам чужих людей, играющих в чужую игру с чужим противником.

Я не мог, просто не мог не вернуться к ангелам. Ангелам, которых мы то и дело встречаем в самых неожиданных местах, и навсегда теряем покой. Ангелам, без которых мы не можем жить, но с которыми наша жизнь превращается в сплошной кошмар.

Она ангел. Таких ангелов в жизни можно встретить раз или никогда. Я любил ее до безумия. Я ходил выкрашенный любовью, подобно дикарю, готовящемуся к важнейшему в его жизни ритуалу. Я ревновал ее даже к себе. Любовь день за днем целенаправленно меня уничтожала. И даже теперь, когда она уже вышла замуж, я продолжаю ее любить. Пару месяцев назад я написал ей прощальное письмо, полное скорби и благородства. Я хотел больше не возвращаться к ней и к теме, которую она провоцирует у меня. Но она стала продолжать мне писать. Она писала о своей счастливой замужней жизни. Я не очень-то понимал, с чего это. Я и сейчас этого не понимаю. Я словно околдован.

И вот как-то мы встретились на одном из еженедельных просмотров авангардных фильмов. Мы говорили с ней о том и о сем. Я пригласил ее прийти на мою защиту, и она с радостью согласилась. Защита прошла замечательно. Как говорится, без сучка и задоринки. Она блистала своими формами и глазами. Все были очарованы. Даже моя мать. Которая сто раз о ней переспрашивала. Все говорили, что мы очень похожи. Это как раз та самая девушка из концовки моей “Banktual Reality”. И вот я ждал целую неделю, я все боялся, что она больше не придет на последующие просмотры. Но она пришла. Я говорил с организатором этого просмотра, одним башковитым пидором под полтинник. Мы говорили об Алене Рене. Она прошла мимо меня и поздоровалась. Затем села поблизости и положила свой рюкзачок на свободное место рядом с собой. Она была в красной бейсболке с проколотым серьгой козырьком. На ней была майка “I love Jesus”. Та самая майка, которая наиболее отчетливо подчеркивает полную тягучей животности форму ее груди. Мы договорили с пидором, и я подошел к ней. Она улыбнулась и поприветствовала меня еще раз. Затем она убрала с соседнего места рюкзак, и я сел рядом с ней. Показывали “Холодную закуску” Бертрана Брие. Я уселся поудобнее, так чтобы наши плечи соприкасались. И фильм начался. Я смотрел на нее, сидящую так близко от меня. Я смотрел на ее светлые волосы, на ее пухленькие губки и румяненькие щечки, на ее нежное и такое родное мне лицо с косым разрезом светло-коричневых глаз. Я не мог оторвать от нее глаз. Я словно с дико нарастающим ускорением падал в пропасть. Мне хотелось обнять и расцеловать ее. Я чувствовал ее дыхание и аромат ее духов. Я ее не видел почти полгода, и поэтому все это время мне казалось, что она уже нематериальна. Что ее не существует, что она просто образ, который глубоко запал мне в душу. Но теперь, когда я снова видел ее человеком со всеми способными вытечь из этого обстоятельствами, я не находил слов, чтобы заглушить в себе невыносимую душевную боль. Она смотрела фильм и время от времени смеялась, смотря на меня. А я смотрел ее. Это было два параллельных фильма. Или же метафильм. Я смотрел фильм о том, как она смотрит фильм. Иногда она подавалась вперед, и я мог разглядеть ее спину, часть попки и краешек груди. Она существовала. Я хотел, чтобы этот фильм растянулся на всю мою жизнь, чтобы он не кончался никогда. Я был согласен провести всю жизнь в кинотеатре с любимым человеком. Я чуть не плакал.

После окончания сеанса включили свет, и я наконец смог взять себя в руки. Меня ждали рядом друзья. Но я даже не подошел к ним. Я пошел с ней. Я подержал ее рюкзак и она положила в него свою “красную шапочку”. Рюкзак был тяжелым. Что это у тебя там? Кроссовки и форма. Ты что занимаешься спортом? Да. И тут я заметил, что ее грудь, еще больше увеличившись в объеме, однако отвисла. По меткому выражению Бодлера – “грудь, поблекшая от грязных ласк”. Это означало одно - ее муженек ежедневно пялит ее в хвост и в гриву. В ее фигуре появилась перезрелость, какая обычно появляется у телок, ведущих очень активную секс-жизнь. Я не мог поверить своим глазам. По прежнему юное, девятнадцатилетнее создание, которой на вид не больше шестнадцати, - и такие заморочки. Я тогда еще не знал, что общаюсь с ней в последний раз. Горечь, отчаяние. Поиски утраченного времени.

Она по-прежнему была со мной очень вежлива и мила. Я проводил ее до места работы ее мужа и свалил. Она пожелала мне удачи. Я шел по улице. Солнце еще сияло над головами больших и маленьких людей. У меня в руках были две приобретенные в тот день на последние деньги книжки “Утопия и утопическое мышление” и “Наука о боли”. Я видел отражение своей головы на залитых солнцем страницах книг. Я отражался в этих книгах, как в зеркале. Надежда, радость и безотчетный смех. Солнце постепенно гасло, как освещение в кинотеатре перед началом просмотра. Я словно шел по огромному кинотеатру. Вокруг меня было миллион экранов. Я пробирался среди людей, пытаясь найти свой ряд и свое место. Я искал ее. Я должен был сидеть рядом с ней. Но ее нигде не было. Сеанс подходил к концу.