Раньше у меня были медленные сны и быстрая жизнь.

Что было бы с нами, если бы все люди были одинаковыми на лицо?
Нам ведь так свойственно заселять свое прошлое новыми персонажами. Мы пытаемся разъединить слипшиеся в одно воспоминание лица, характеры, слова. Но такая процедура ставит нас перед проблемой ввода в свое воспоминание нового персонажа, который смог бы прогрызть это воспоминание изнутри и тем самым взломать код информации, принадлежащей только нам и никому другому, а также давно уже воспринимаемой в качестве нашей частной собственности.

Если верить Павичу, все спящие, включая растения и животные, находятся в одном мире. В одном общем доме. А как проснутся, каждый попадает в свое отдельное жилище. В свою отдельную берлогу.

Я все никак не могу забыть те каникулы, когда мы поехали с друзьями в студенческий дом отдыха на берегу одной канализационной речушки. Нас было шестеро. Все художники. С нами была одна баба, чувырла, за которую нам по очереди приходилось таскать рюкзак. Это была последняя неделя августа. В пансионате почти никого не осталось. Кроме нас в этом огромном 150-местном летнем птицекомбинате педагогического института еще тусовались человек 5-6, семейные пары с детьми. В первый день нашего пребывания студенчество еще не разъехалось. Мы пошли с ними на контакт, и они пригласили нас на костер. Мы сидели в абсолютно черном безлунном первобытном лесу вокруг костра из натасканных отовсюду поленьев. Над нами горели огромные звезды. Никогда больше я не видел звезды так близко. Разговор не клеился: мы говорили об искусстве, а все остальные о том, как хорошо они провели лето. Среди Других была одна телка с полуфабрикатной задницей, которую нужно очень долго разогревать, прежде чем она приобретет съедобный вид. Она постоянно пялилась на меня. И вот она предложила мне лабануть что-нибудь на гитаре, которую мы привезли с собой (единственный музыкальный инструмент на сто миль вокруг). Я стал было петь Цоя, но песня ни хрена не ладилась. Меня стали поддерживать мои приятели. Никогда не забуду, как мы впятером выли песню о переменах, необходимых нашим сердцам. Никому не понравилось, и мы сразу свалили. А ночью нам в комнату подкинули какую-то мерзко воняющую дымовую шашку, и мы чуть все не угорели. Я крикнул: “Ребят, так мы все угорим! Открывайте скорей окно, щас все сдохнем!”. Мы выбежали за дверь в трусах и перед нами стояло человек 20, ржущих без остановки. Мы тоже стали ржать. Даже не знаю почему, наверно хоть как-то хотели разрядить обстановку. Ад – это Другие люди. На следующий день все уехали, и мы зажили своей богемно-аскетической жизнью: хлеб, рис и картошка. Каждый день кто-то из нас оставался за повара, а остальные, вместо того, чтобы наслаждаться подъемом в горы или прочей туристической херней, бегали по всем горам и долам, выискивая, что бы пожрать, да еще и припасти на завтрашний день.
Как-то, когда наши припасы совсем иссякли, я с Ви пошли в соседнюю деревню наворовать картошки и купить хлеба. Мы шли около двух часов под ужасным солнцепеком и наконец добрались. Нам сунули ужасно черствый хлеб. Мы поначалу отказались его брать, но нам сказали, что другого нигде поблизости нет. Потом мы влезли в какое-то огороженное всякой хренью картофельное поле, и только стали собирать картошку, как откуда-то вылез старикан с ружьем, и мы прикинулись будто пришли сюда поссать. Он пристально смотрел на нас. Мы поссали на картошку и ушли несолоно хлебавши. Хлеб оказался сырым внутри, и поэтому все последующее время мы подогревали его на печке и сжирали с превеликим аппетитом. Когда у нас кончился и хлеб, мы решили на последние деньги поехать в ближайший город и купить мяса и чего-нибудь типа крупы. В город поехали я и Сэм. Как только мы попали в город, нам сразу стало не по себе. Во-первых, телки, которых мы не видели почти неделю (уебище, которое было с нами, не в счет). Неказистые полудеревенские телки произвели на нас неизгладимое впечатление. Но как это ни странно, несмотря на то, что мы выкладывались как могли, они продолжали оставаться равнодушными к пылкости великих романтиков, каковыми мы в те года были. Плюнув на все это, мы побрели по городу искать гастроном посолиднее. И вот, после довольно долгого горячего спора и перебора всех возможных вариантов, мы все-таки решили купить курицу (ни на что другое у нас не хватало бабок). Мы купили курицу - 1.100 г, которая, как оказалось при прибытии на место, весила всего 900 г. Но это не важно, поскольку в этом городе жили дед и бабка Сэма. Видно, у них сразу защемило сердце, как только они увидели наши осунувшиеся морды. Дед сразу сбегал за тутовкой градусов эдак за сто. Бабка накрыла стол, и мы жрали и пили до самого вечера. Потом мы на бровях добрели до пансионата и отдали курочку на съедение остальным. Кура была с кулачок, но наш “повар” умудрился разрубить ее на миллион частей, не меньше. Ее зажарили на сковородке, и к концу готовки она скорее напоминала салат. Мы-то с Сэмом были сыты и отправились на качели посудачить о том о сем. Следующие несколько дней мы жрали одно только зерно, которое каким-то чудом купили в полуобвалившемся лабазе на дороге и перемалывали на мясорубке страннейшей конструкции, занятой у придурковатой жены хозяина пансионата. Так мы и жили. Днем искали жратву, а ночью играли в настольный теннис или катались на качелях, рассуждая о смысле жизни. По вечерам Сэм показывал нам кукольные спектали из ног. Он надевал разные носки, залезал за натянутую по такому случаю спецзанавеску и показывал целое представление: с элементами трагедии и комедии, смысла и бреда. Мир работал на нас. Мы ходили на пленэр, сочиняли музыку и играли в карты на рабство. Мы тогда еще не знали, что это последнее лето нашего детства.

Это было давно, я как-то договорился с ней совместно напасть на нее и изнасиловать. Для меня сны всегда были книгой, в которой слова – воспоминания, а пунктуация – эрекция.

Сны открывают глаза на самое сокровенное. Благодаря снам я узнал несколько очень важных вещей, без которых сегодня я просто не мыслю своей жизни. Это достаточно просто уже в силу того, что основано на подобии, но все равно очень важно. Итак, чтобы увидеть шар, нужно уподобиться шару. Чтобы увидеть женщину, нужно уподобиться женщине.Чтобы увидеть зеркало, нужно уподобиться зеркалу.

Мне всегда казалось, что любой сон достаточно запереть на ключ, и тогда можно спокойно идти по своим делам. Но всегда находятся люди, лезущие в ваш сон через форточку.

Мне всегда казалось, что сны можно продать на рынке рабов. Но свободный человек видит только свободные сны, которые ни продать, ни выменять, ни уничтожить.

Мне всегда казалось, что сны можно постирать, как носки, и носить еще не один раз.
Мне всегда казалось, что сны можно записать и забыть о записи, а потом найти ее и еще раз посмотреть сон впервые.

Мне снилось, что можно устраивать забеги снов, как на ипподроме.
Мне снилось, что сны выпадают, как осадки: дождь, снег или, скажем, град. Только представьте себе снег из снов.

Мне снилось, что вид звездного неба – наиболее точная карта расположения снов по отношению к нам.

Мне снилось, что сны не могут присниться.

Как-то во сне мне сообщили, что я перешел границы собственного сна и в настоящее время нахожусь в чужом сне. Неужели сны всех людей граничат друг с другом?

Очень часто я оказываюсь перед сном, как перед океаном, оглушающем меня всплесками своих волн. Это напоминает известную сюрреалистическую сцену, когда маленький мальчик в матроске медленно приближается к морю. Вот он уже подошел к самой воде. И тут он нагибается, берет волну в руку и приподнимает море, как одеяло. Сразу же становится видно дно, залитое солнечным светом, преломленным через движение приподнятой над дном воды. Видны трупы утопленников и россыпи сокровищ. Некоторое время я стою в нерешительности. Потом я наконец набираюсь смелости и ныряю в свой сон. Через некоторое время я выныриваю из чужого сна. И хозяин сна отчитывает меня, словно я забрался в его сад красть яблоки.

Вчера я совершал разведывательный полет на своей улыбке. Мне необходимо было подтвердить дислокацию ее эрогенных зон. Но потом меня сбили. Я-то думал, что на самый худой конец меня отправят в лагерь для военнопленных, а попал к каннибалам, охотящимся на людей, только ради языка, подобно охотникам, убивающим огромного носорога только ради маленького рога.

Улыбка это всегда полет.
Она добавляла свою улыбку в обед, для вкуса. И вообще, она орудовала своей улыбкой как инженер, кружащий вокруг сложнейшего чертежа со своей логарифмической линейкой.

Ее улыбка открывается наружу и вовнутрь.
Ее улыбка проникла с поцелуем в мои легкие и заразила меня вирусом желания.
Я так и не узнал, как зовут ее улыбку.

Иногда она оставляла мне допить за ней чай. И тогда я сразу распознавал, примешанный к чаю вкус ее солнечной улыбки. Рецепт прост:

0.5 ч/л гранулированного чая
1 ч/л сахара
0.7 стакана кипяченой воды
1 свежая улыбка

В ту ночь я писал о театре. Спектакль начался. Все зрители сидят на стульях со специальными ремешками для запястий, щиколоток и шеи. Таким образом, никто из зрителей не может пошевелить телом в течение всего представление. А представление называется “Социополеты”. Несколько минут какофонии и кататонии. Потом все актеры рассыпаются по зрительному залу и как угодно измываются над зрителями. Особо бойким зрителям, зовущим на помощь и т.д. в рты запихивают кляпы. Один из актеров, видно, давно уже положил глаз на толстожопую телку, сидящую поблизости со мной. На ней были обтянутые джинсы с низким пояском, обнажающим часть пышной и ладненькой задницы. Вязаная маечка еле прикрывает мощные и рвущиеся наружу сиськи. Он подходит к ней и начинает облизывать глаза. Она морщится и всячески уклоняется, но молчит. Сначала он, еле прикасаясь к коже, проводит ладонью по всем открытым участкам ее тела. Он начинает похохатывать. Он растегивает ей ширинку и просовывает туда руку. Она, насколько это возможно, разводит ноги в стороны. Потом другой рукой пуговичка за пуговичкой он обнажает ей грудь. Вот это дааааааааа. Большая и тяжелая, как артиллерийский снаряд. Он нежно ей улыбается, и что-то лукаво шепчет на ушко. Потом просовывает член промеж грудей и начинает читать какое-то лирическое стихотворение, кажется, из Шекспира. Она продолжает молчать, хотя ее глаза и расширены от ужаса до широкоформатного экрана. Он трется об нее, а затем бросается целовать взасос. Она охотно поддерживает эту идею. Потом он начинает хлестать ее по щекам и по всем остальным местам. Стул падает, со стулом падает и она. Он пинает ее в живот и бока. Она орет и плачет. Он мочится на нее и переходит к следующей зрительнице. На этот раз это зрелая женщина. Он сразу же затыкает ей рот кляпом. Она не очень привлекательная, но достаточно мощная по своим габаритам. Он пристегивает ее к крючку, и кран поднимает ее над всеми. Прожектор на нее. Она болтается в воздухе и пытается что-то прокричать. Из-за кулисы выезжает небольшая тачка с камнями. Камни раздаются всем актерам, и те начинают метать ими в висящую женщину. Она пытается спрыгнуть со стула вниз, но тщетно. Наконец, стул срывается с крюка, и она тяжело падает вниз под всеобщие аплодисменты. Стул разбивается мгновенно, а она еще некоторое время ползет по полу, затем теряет сознание и падает на лицо.

Потом мне в голову пришла еще одна зарисовка. Это была вроде как театральная постановка. Вокруг меня сидели одни бабы. И на сцене не было никого, кроме бабы сидящей возле костра, транслируемого по маленькому телевизору. Она сидела молча. Правда иногда она брала телевизор на руки и ласкала его, как ребенка – и тогда раздавался пронзительный звук телевизионной сетки. Свет, газ, вода – основные декорации. Сначала ее сиськи имитирвали свет, потом воду, а потом всем в нос ударил резкий запах газа и она стала пускать пиздой мыльные пузыри. Я уже порядком поднапрягся от окружающих меня запахов придушенных пизд. Придушенных не в смысле, что их придушили и они сдохли, а в смысле пизды были надушены духами и уложены феном. Одна из сидящих рядом даже призналась, что использовала для фиксации пизды лак для волос. Это нечто. Вроде скульптурки или статуэтки, которую можно поставить на туалетный столик или на полку с любимыми книжками. Или типа выставки карманных собачек. Представление закончилось так же внезапно, как и началось. Я захлопал в ладоши. И мои аплодисменты подхватил весь зал.

Победа. Я разрываюсь между словами и их зрительными образами. Каждое слово как ноумен. Множество слов, заполняющих паузы во взаимоотношениях людей. Я стремлюсь только к победе. Для человека вроде меня просто жизненно необходимо победить.

Наши глаза как вход в кроличью нору.
Больше всего в ее лице мне понравилась жопа.

Меня всегда поражали часы. Часы порождены художественно-ремесленным производством вместе с ученостью, ознаменовавшей собой зарю буржуазного общества. Они дают идею автомата и автоматического движения, применяемого в производстве. Рука об руку с их историей идет история теории равномерного движения.

Она очень чувствительна – наверняка в прошлой жизни она была головкой члена.

Синдром дороги. Роман как дорога без тупиков. Роман. Это как долгое и мучительное отхаркивание мыслей. Это был один из тех мертвых дней, когда голова подобна растопленной солнцем мухе, выписывающей всевозможные невероятные траектории вокруг бессмысленной невидимой оси. Я лежал на своем диванчике и менял каналы на тв. Мои мысли были заняты всякой всячиной. Ничего конкретного. В тот момент я думал обо всем на свете.

Скорее всего я думал о боге. Я всегда хотел походить на Иисуса Христа. Он всегда был для меня авторитетом. Мне близка его история. Это именно то, что могло бы сделать мою жизнь осмысленной. Получеловек-полубог, творящий чудеса и учащий жизни и мудрости, эталон добра и человечности. Красивая смерть. Вся последующая жизнь человечества омрачена комплексом вины перед ним. Как бы я хотел быть таким необходимым, таким искренним и непреклонным, таким близким и одновременно таким далеким.

Я сидел несколько часов на диване и пытался понять, случилось ли это на самом деле, либо это очередная уловка моего воображения, всячески отказывающегося дописать этот самый роман и прячущегося за избитые библейские мотивы. Итак, я собирался лечь спать. Недавно еще я смотрел какой-то боевик, который нагнал на меня такую невообразимую тоску, что я и в самом деле не хотел затягивать со сном. Было около полуночи. Мне постучали в дверь. Я еще подумал, кого это несет так поздно. Открываю дверь и замираю. На пороге Иисус Христос. Он в современном прикиде. Я не могу произнести ни слова. Он словно не понимает, чему это я так удивился. Он, несколько смущаясь, говорит: Извините, что так поздно, но нельзя ли воспользоваться вашим туалетом. У меня некоторые проблемы с мочеиспусканием, а тут поблизости нет ни одного уличного туалета. Я стучался в двери этажами ниже, но никто мне не открыл. Не будете ли вы так любезны впустить меня буквально на три-четыре минуты. Я стоял и не мог произнести ни слова. Он немного постоял в дверях, потом смущенно заулыбался и, попросив извинения за беспокойство, уже стал уходить. Ко мне, наконец, вернулся дар речи. Я побежал за ним и остановил его у лифта. Я дотронулся до него. Это было так невероятно. Конечно, конечно, вы можете воспользоваться моим туалетом, вы можете, если хотите принять душ, вы ведь наверно издалека, отдохните, посмотрим вместе телик, а утром решим, что делать. Он был просто потрясен. Вы удивительный человек, - сказал он мне взволнованно и прошел в квартиру. Я показал ему, где находится туалет и подошел к зеркалу посмотреть все ли со мной в порядке. Через пару минут Иисус вышел. Я настроил ему душ и зачарованно слушал, как он там плескается в ванной. Потом он вышел из ванной и прямиком пошел на кухню приготовить что-нибудь съедобное. Я пошел за ним. Он готовил омлет и благодарил меня за то, что я приютил его на ночь. Я все не решался пораспросить о всяких там божественных делах. А потом он сказал: спать, надеюсь, мы будем вместе. И я чуть не охренел – неужели он гомик. Я сдержался и сказал, что спать он, вероятно, будет на моем диванчике, а я посплю на полу (не каждый же день у тебя останавливается на ночь Иисус Христос). Он сказал, что уж лучше он будет спать на полу. Я не стал настаивать (даже не знаю почему) и постелил ему на полу. Через некоторое время я уже лежал на своем диване и не сводил с него глаз. Я наконец набрался смелости и спросил его: а как тебя зовут.
Он сказал: Иисус.
А фамилия?
Христос.
А знаешь, - сказал я, - я тебя знаю.
Ну конечно же знаешь, - сказал он.
И я тебя знаю.
Откуда? – испугался я.
На тебя заведено дело на небесах.
Что за дело? – похолодев, спросил я.
Ты ведь, кажется, поэт.
Да.
На всех поэтов мы заводим дела.
А это еще зачем?
У поэтов нет собственной души. Поэтому они потребляют души других людей. И те, чью душу они потребляют, превращаются в призраков. Это подобно ловле жемчуга, оставляющей после себя целые донные поля, усеянные раковинами поврежденных от вскрытия моллюсков. Поэты – это вампиры, высасывающие из людей душу. Знаешь, - сказал я ему, - я не очень-то близок к религии, поэтому я не могу достаточно серьезно воспринимать тебя. А меня и не надо серьезно воспринимать. Я просто шучу. Это острое чувство юмора у меня от отца. Ты ведь знаешь, какой он шутник. Наутро мы позавтракали, и он ушел. Куда ты? – сказал я ему вслед.
Куда-нибудь.
Но ты это насчет Христа вообще как, серьезно? В смысле, ты и есть тот самый Иисус Христос?
Не знаю, - задумавшись ответил он, - каждое утро мне приходится пользоваться забывалкой, - надеюсь, ты смотрел “Люди в Черном”. Я помню только самое необходимое. Но разве может быть что-нибудь более необходимое, чем это? – спросил я, косясь на затемненный глазок соседской двери. Конечно есть, - сказал Иисус. Я бы сказал тебе, - лукаво посмотрел мне в глаза Иисус, - но ты ведь разболтаешь это всем своим читателям. Представляю, как они сейчас сидят и только и думают, как же ты выберешься из-под такого тяжелого вопроса. Но я не буду тебе в этом помогать, - заканчивай эту история как знаешь. Мне ничего от тебя не надо, - разочарованно заявил я.
Тогда я поехал, - сказал он, заходя в лифт.
Я еще немного постоял возле своей двери и о чем-то очень напряженно думал. Я слышал голоса соседей, обсуждающих мою сексуальную ориентацию в свете новых событий, связанных с ночевкой у меня Иисуса Христа. Мне стало очень плохо. Меня тошнило от всего, что меня в ту минуту окружало. Через пару часов ко мне зайдет моя девушка, у которой сейчас каникулы и чьи родители достаточно строги и патриархальны, чтобы разрешить ей жить со мной без брачных обязательств. Она в очередной раз уберет мне квартиру и приготовит жидкий обед. Потом я ее выебу, и мы будем опустошенно лежать на пропитанных потом простынях, и она за нас двоих будет мечтать о нашем совместном будущем. Я продолжал стоять в дверях и мое гнетущее состояние продолжало углубляться. Меня словно вывернули наизнанку. Меня просто трясло от этой невыносимой предсказуемости моей жизни. Вдруг откуда-то снизу из лифтной шахты стали доноситься чьи-то крики о помощи. Судя по всему, Иисус застрял в лифте. Я сплюнул на соседскую стену, прошел в дом и закрыл за собой дверь на все замки. Я нервно расхаживал по квартире и даже не замечал, что детально проверяю, все ли из вещей на месте.

В настоящее время я не сплю, но мое сознание вновь поглощено образами.
солнце или слонце?
из двух телок выбирают ту, что понезнакомей
солнце проглядывает из-за черных облаков
два человека несут красный флаг, отражающийся на влажном асфальте утренней осенней дороги
развевающиеся волосы девушки, стоящей на краю обрыва и говорящей на неизвестном языке
детская, в которой можно победить кого угодно
телевизор и холодильник меняются местами
улица распарывается по швам и перешивается по ее заднице
дверь бежит по двери, как таракан
она выложила из карманов всякое барахло, среди которого я узнал свои руки
я замираю перед двустволкой ее глаз, как затравленный зверь
окно приземляется как самолет
перелетные птицы ртов
часы, отсылающие к Эйнштейну

Мой понедельник опережает понедельники всех остальных людей.

Как отличить один сон от другого?

Dream#1. Я видел сон. Довольно странный. Я иду по длинному мосту над какой-то ужасающей пропастью. И прямо на середине моста стоит очередь людей, готовых броситься вниз. Я подхожу к ним и окончательно убеждаюсь в своих предположениях – у них вид самоубийц. Я спрашиваю: кто крайний? Передо мной парень лет 20-ти. Он совсем не смотрит на меня, а говорит куда-то в пустоту. Земную жизнь пройдя до половины… так вот этот парень мне говорит, что тут стоял какой-то малец, но он ненадолго отошел по делам, сейчас подойдет, он крайний. А куда это он? Ему нужно было кое-что купить на завтра. На завтра? И тут я замечаю, что самый первый из стоящих в очереди стоит, свесившись с моста, и задумчиво смотрит вниз. Судя по всему, он и не собирается прыгать. Все просто стоят. Никаких эмоций. Будучи потенциальными самоубийцами, эти люди даже не собираются что-либо сделать для разрешения своего состояния. Мне показалось, что они ждут, что на мост что-нибудь упадет и придавит их раз и навсегда. А может наоборот, они ждут чего-то, что сможет отвести их от самоубийства. Они ждут перемен, чего-нибудь, что сможет наконец заставить их опредилиться. Они каждую секунду ждут новостей. Как это похоже на нашу жизнь. Я стоял и смотрел на них как завороженный. В это время у меня за спиной раздался чей-то голос: кто крайний? Я посмотрел на этого человека – лет 45-ти, хороший костюм, лицо весельчака, - и ответил: Я.