Всю свою жизнь я мечтал быть счастливым. Я искал счастье в обычных местах – дом, улица, школа, дружеская компания, дискотеки, филармония, вернисажи, вузы и втузы, транспорт. Потом я стал искать счастье в необычных местах – телевизор, магнитофон, книги, видак, интернет, телефон, водка. Я не нашел счастья нигде. Счастье, подпитываемое человеческим теплом. Я ведь так хотел нести свет людям. Иногда я вижу себя клоуном, идущим по улице, забитой кучей детей с родителями. Я прохожу в самый центр - меня уже окружают со всех сторон. Я говорю, что совершаю беспрецедентный трюк и тут – моя голова взрывается и из нее вылетают серпантин и конфетти, и их так много, что они накрывают всех. Мое обезглавленное тело валяется в ногах у людей, предающихся празднеству. А наутро мимо того, что от меня осталось, проходит мать с ребенком. Ребенок смотрит на мои останки и спрашивает: Мама, что это? Это пачка конфетти, - бесстрастно отвечает мать.

Я встаю ранним утром, хотя мне некуда спешить. Учиться я закончил, работать еще не начал. Я завариваю себе чай и сажусь за стол позавтракать. Я повторяю этот церемониал всю свою сознательную жизнь. Я сижу и думаю, что сегодня что-то должно измениться. Мир должен улыбнуться мне. И чем больше я сижу и повторяю доведенные до полного автоматизма движения, связанные с утренним течением моей жизни, тем больше я убеждаюсь, что моя жизнь выскальзывает из моего сознания и растворяется в повседневности. Жизнь подобна вкусу чая. Маленькие и большие шалости, кружащие вокруг своих адресатов.

Я словно завис между своим прошлым и будущим. Прошлое и будущее в образах женщин, мягких и сочных изнутри.

Время – это всегда лабиринт. Мы любим время, потому что боимся его потерять. Весь фокус в том, что мы не знаем, сколько еще времени у нас на счету. Минута, час, век. Мы планируем свою жизнь в соответствии с очеловеченным, прирученным временем, а именно со временем, которого на самом деле не существует. Мы идем по его длинным коридорам с множеством всяких переходов, надеясь что набредем на выход. Но выхода из этого лабиринта нет. Не поможет ни один алгоритм, ни одна система. Время – это саморазвивающийся организм, поглощающий события и выводящий из себя только память. Время дезориентирует. Время – это саморазоблачение сознания.

Счастье. Что это такое? Я никогда не понимал логики своей жизни. Видимо, так уж получилось, что моя жизнь не принадлежит уже мне. Я посвятил свою жизнь Искусству. Может это несколько напыщенно звучит – тем не менее это факт. Все, что я делаю, я делаю во имя Искусства и на его благо. Но всегда случаются вечера, когда ты идешь по улицам и думаешь: какого хрена я 25 часов в сутки говорю об искусстве, если его невозможно увидеть. Я прохожу мимо закусочных и ресторанов, ночных клубов и дискотек, огороженных металлическими решетками элитных домов и роскошных вилл, высоких охраняемых зданий министерств и супердорогих бутиков. Я прохожу мимо городских помоек, прогнивших уличных туалетов, оптовых рынков и пунктов приема стеклотары, растресканных студенческих общежитий и пропитанных копотью аварийных домов, улиц, забитых шлюхами, нарками и пидорами, парков, запруженных отморозками и бухими в жопу панками и металлистами, средних школ с официально работающими в них студиями детского порно. Я не вижу искусства. Нигде. Его нет в музеях, театрах, киноконцертных залах, выставочных центрах, издательствах. Искусства нет нигде, кроме как в моем сердце. Такова уж его специфика: искусство и мир реальных вещей – несовместимы. Ведь на самом деле, от меня требуется еще большее чем давинчиевское мастерство, чтобы признать, скажем, его же Джоконду.

Искусство скорее напоминает истории об НЛО. Все о нем говорят, но никто никогда его не видел. For examle, вчера вечером я шел по темной и безлюдной проселочной дороге и где-то часов в одиннадцать увидел искусство. Оно напоминало яркий светящийся шар. Я сразу понял, что это искусство. Жаль, не было фотоаппарата его задокументировать. Оно зависло в воздухе, провисело минут пять и улетело.

Или еще.
Извините, Искусство здесь?
Нет оно вышло 5 минут назад.
Как же так?
К сожалению вы разминулись. Оно пошло на ланч.
И в какой закусочной оно принимает ланч?
Не знаю.
Когда мне прийти, чтобы точно его застать?
Не знаю.
Тогда скажите хотя бы, как оно выглядит.
Не знаю.

Когда я вижу эти жополизские евроньюзовские репортажи о культурной жизни Европы, мне становится стыдно за рассудок и нрав. Недавно я видел довольно долгое интервью с одной из наиболее “видных” постановщиц авангардных спектаклей. Она три часа говорила о том, что “мы недооцениваем зрителя”, что на ее взгляд надо “максимально приблизить зрителя к высокому искусству”. Иными словами, в условиях современного кризиса человеческих взаимоотношений, катастрофы всемирного гуманизма и всепроникающего фарса насаждения “прав человека” нам в первую очередь необходимо помочь обывателю “понимать” искусство. Все эти прилизанные зажравшиеся художники в дорогущих шмотках от кутюр. Эти самозванцы, позволяющие себе говорить от имени Искусства. Они только и думают, как сделать поудобнее просмотр фильма или посещение выставки, прослушивание концерта или чтение книги. Они делают все, чтобы Искусство выродилось в развлекаловку. Они превращают Искусство во вспомогательное производство. Они пытаются лишить человечество последнего шанса разобраться в себе и окружающем мире. И таких “художников” – миллионы. Академики, проповедующие искусство с вырванными зубами и остриженными когтями. Меня просто тошнит от этого. И если это единственно возможный путь дальнейшего развития Искусства, то я буду первым, кто похоронит Искусство раз и навсегда. Я пришел в Искусство именно в тот момент, когда мне больше некуда было идти. И оно спасло меня. Оно дало мне силы бороться:
за свободу своих убеждений;
за независимость от стандартов, насаждаемых богатыми ублюдками, сосущими жизнетворные соки общества, и их менее состоятельными подражателями, ныряющими друг другу в жопы, как в аквапарке; за возможность уберечь человечество от осознанного или даже бездумного конформизма;
за установление новой морали – морали самостоятельного, полного созидательной энергии творческого человека; за упразднение нормированного рабочего дня, со всеми вытекающими обстоятельствами.
Я мог бы продолжать этот список до бесконечности.

Вчера я встречался с одной очень интересной и красивой моделью. Я знаю ее еще по старым временам, когда она ходила в облезлых джинсах и светилась надеждой и верой в исключительность человеческой природы. Я познакомился с ней будучи клерком в банке. Мы говорили о Булгакове. А потом я ее не видел около 3-х лет. Теперь она модель и снимается в видеоклипах, а также рекламных роликах. Я разговаривал с ней по старинке, просто и без выкрутасов. Я остался таким же, каким и был. А вот она изменилась. Она по-прежнему была со мной очень мила и предупредительна. Она стала еще красивей. У нее длинные шелковистые волосы и мягкий теплый взгляд. Но было в ней что-то жесткое, что-то озлобленное и тяжелое, как будто она раз и навсегда потеряла душевное равновесие. Она говорила о волчьих законах выживания в современном обществе. Но в то же время она была преисполнена готовности пуститься в это авантюрное турне по малограмотным и самодовольным работодателям. Мы говорили с ней о силе и слабости. Я видел в ней слабого незащищенного человека, играющего роль сильного и независимого гражданина достаточно благоприятной для жизни страны. Мы говорили о том, что мне скоро 26 лет, и я все еще клянчу деньги у родителей. Она сразу же решила, что я слабак. Удивительно, но она не первая в ком я замечал такую разительную метаморфозу. Я сказал, что собираюсь наконец работать, а раньше я не работал потому что писал и защищал диссертацию. Мне было тошно, что мне приходится оправдываться. Как я мог сказать ей, что никем кроме писателя работать не могу. Что любая работа, отрывающая меня от литературы, сводит меня с ума. Что я в этом смысле практически недееспособен. Что я как можно дальше оттягиваю начало моей работы на новом месте. Я уже как-то работал, и чувствую, что с меня и этого вполне хватит. Нормированный рабочий день с 9-ти до 6-ти загонит меня в такую депрессию, что вряд ли я уже из нее когда-нибудь выкарабкаюсь. Это ведь все равно, что похоронить меня живьем. Как я мог сказать ей, что неприемлю ни одной ценности цивилизации, в которой я живу, цивилизации, делающей людей волками, цивилизации, уродующей и калечащей веру и надежду в торжество человеческого духа и силу его преобразовывающей деятельности. Как я мог объяснить ей то, что чувствую: ту пустоту, которая отделяет меня от всех остальных, то одиночество, которое ломает мне руки и ноги и выворачивает душу и мозги наизнанку, ту печаль, что гложет мне сердце, но время от времени все-таки возвращает меня в детство. Потом она спросила, а что я еще делаю, кроме того, что пишу. Я сказал – ничего. Писанина забирают у меня все мое свободное и несвободное время. Как я мог ей объяснить, что вся моя деятельность проходит на фоне ни на секунду не прекращающей писаться во мне литературы. Моего единственного спасения. Моего счастья и моего горя. Моей свободы и моего рабства. Моего нечеловеческого труда, потраченного и продолжающего тратиться на поиски чего-то очень важного, чего-то, что не позволит человеку выродиться. Она сказала, что не понимает таких людей, которые живут в нищите и занимаются Поиском. Она сказала, что для здорового мужчины всегда найдется работа, а для человека с хорошим образованием (как у меня) вообще не должно быть проблем с этим, если конечно он не сачок, дармоед или аморальная личность. Я молчал. Я казался незащищенным и растерянным человеком, но внутри у меня кипела сила и страсть, способная несколько раз взорвать нашу планетку. Я не пытался казаться крутым, но в этом, видимо, виновата моя внешность, которая всегда ставит меня в довольно затруднительные положения. Дело в том, что по моей внешности можно с уверенностью утверждать, что я из обеспеченной и влиятельной интеллигентной семьи, меняю телок как перчатки, живу в самом центре, в курсе всех новинок и т.д. и т.п. Но по этому поводу я еще расскажу кое-что попозже. Итак, она потом спросила, еду ли я куда-нибудь этим летом отдыхать. Но я сказал, что выехать из страны не могу, потому как моя отсрочка уже совсем скоро заканчивается, а новую я получу только после присуждения мне ученой степени, а это скорее всего будет через пару месяцев, и таким образом я не только невыездной, но и практически издомуневыходной. Она сказала, что я отлично могу отдохнуть, поехав в какой-нибудь пансионат на лоне природы, от которой меня как правило тошнит. Мне нравятся большие города и индустриальные ландшафты. Мне нравится когда много людей, и все бесятся и танцуют всю ночь напролет. Когда я вижу природу слишком близко от себя, мне кажется, что я с ней сливаюсь. А, по моему глубокому убеждению, с природой можно слиться только в единственном случае – став удобрением. Потом я заговорил об искусстве. Мы говорили о поэзии. У нее в этом смысле достаточно банальный вкус – Бодлер, Рембо. Я сказал, что пишу стихи, она пообещала обязательно их прочесть и непременно выразить свое мнение в письменном виде. “Я посмотрю, насколько хорошо у тебя это получается”. Я молчал. Я снова не мог найти, что ответить. Хорошо ли у меня получается? Идиотская постановка вопроса. И вот подошло время расставаться. Она попросила меня вызвать такси, которое я практически сроду не вызывал. И потом у меня не было всех этих заморочек с сотовой связью. Я остановил такси на дороге. Мы сели в него, и она сказала, что заплатит сама, так как я потратился на кафе. Я согласился, чем, видимо, ее сильно разочаровал. За этим последовало и второе ее разочарование, я бы даже сказал, мегаразочарование – после ее настойчивых распросов я рассказал (ну насчет того, что я безработный, она уже знала), что мои родители рядовые клерки, не имеющие даже собственной машины и что живу я на самой окраине города. Она купилась на мой преуспевающий вид. Мне было грустно за нее. Мне хотелось обнять ее, расцеловать и пожелать всего самого хорошего, чтобы она не волновалась по таким пустякам, как успех, собственный автомобиль, отдельная квартира в центре города и прочие атрибуты престижа, от которых слипается жопа. Я был далек от ее идеалов. Мы были с ней очень похожи. Я видел в ней то, что может со мной произойти, если я не буду бороться. Если я не буду измерять свой успех уровнем своего самосознания и вклада в общечеловеческую сокровищницу мысли. Если я не буду искать эликсир нравственного здоровья и наслаждения жизнью. Всю дорогу мы ехали с ней уставившись в заднее стекло, как дети. Ее волосы развевал пропитанный уличным освещением летний вечер. Я просто пропадал в ее глазах. И вот мы приехали. Она хотела заплатить таксисту, чтобы он отвез меня домой в этот поздний час. Я сказал, что ничего со мной не будет. Транспорт ходит до трех, а еще только полвторого. На худой конец, я могу поспать на скамейке. На скамейке? Я сразу же ее успокоил, что пошутил и, как только ее провожу, обязательно возьму такси и спокойненько доеду до дома. Она стояла возле своего подъезда, волшебно красивая, загорелая нимфа с лицом, пропитанным интеллектом и житейской философией. Я желал ее. Я не хотел ее отпускать. Я не хотел лишать себя этого прекрасного сна. Я лишь смотрел на нее и видел между нами стену. Что бы я ни сказал, она больше не воспримет меня всерьез. В ее восприятии я всего лишь чудак. Я попросил разрешения поцеловать ее. Она сказала, что давай, только по-дружески. Я удивился – а как это? Она обняла меня, прижала к груди и поцеловала в щеку. Это класс! – признался я. Давай еще раз попращаемся. Она улыбнулась и сказала – давай. Я прижался к ней и чувствовал в своих объятиях ее нежное гибкое стройное тело. Я был от нее без ума. Мы еще некоторое время держались за руки, а потом она ушла.

На следующий день я прочитал о ней в книге по физиогномике: “Женщина с такой внешностью имеет твердый, мужской характер. Лоб средний, взгляд твердый целеустремленный. Такая женщина умна и интеллигентна, что притягивает к ней мужчин. Но властность и стремление лидировать всегда и во всем быстро утомляют тех, кто с ней общается. Губы обыкновенные, небольшие и не маленькие, говорят о ее доброжелательности, но только по отношению к тем, кого она любит. Шея несколько вытянута вперед, что подчеркивает ее властность и целеустремленность. Такая женщина обладает очень умеренными сексуальными аппетитами, только любовь может сделать ее очень страстной. Она расчетлива, рассудительна, в некоторых случаях неуправляема, имеет склонность к депрессии. Ее мир – холодный и трезвый рационализм, логически ориентированный и тщательно спланированный ритм жизни. Такие женщины склонны к широкому, панорамному мышлению. Знания их обширны и систематизированы. Процесс продуманного накопления буквально захватывает их, они твердо убеждены, что жить нужно именно так, это во многом определяет их взаимоотношения с людьми”.

Я шел домой и не мог отключиться – неужели нет на свете ни одного человека, который не был бы так помешан на карьере. Конкуренция, возведенная в ранг государственной религия. Мне стало страшно за себя. Меня преследовало бессилие, тягостное ощущение своей неспособности контролировать события. Меня преследовала бессмысленность, мучительное чувство абсурдности и незначительности общественных и личных дел. Меня преследовала изоляция как невозможность раскрыться ни перед кем.

Раньше, когда мне хотелось отключиться от всех, я просто закрывал глаза. Вместе с моими глазами отключался и поток информации в мой внутренний мир. Я мог отдыхать. Сейчас же это стало невозможным. Я хожу по улице и чувствую, что больше не могу воспринимать этот бред вокруг меня. Я закрываю глаза, но все продолжают лезть вовнутрь. Мой внутренний мир превратился в проходной двор, в котором можно встретить кого угодно. Я оберегал его всю свою жизнь и теперь он кишмя кишит всевозможными браконьерами, безостановочно охотящимися за наиболее редкими и ценными из моих идей и надежд.

В конечном итоге целью жизни всех людей является счастье. У каждого свои представления о счастье, в соответствии с которыми строится жизнь. Простейшее из всех описаний счастья это когда на душе стабильно очень хорошо. Каждый человек ищет счастье по-разному. За столько времени я понял одну важную вешь: те, кто ищут счастье через книги, как правило, никогда его не находят. Книги – это наркотики, действие которых посильнее любого болеснимающего или кайфогенного средства. Они отрывают от действительности, более того, они создают собственную действительность, в которой можно делать все что пожелаешь. Но они не дают ощущения счастья. Ты прекрасно понимаешь, что кайф от книги – это ненадолго. Тебе же нужно что-то прочное, вечное. Потому что счастье возникает только с идеей о своей неисчерпаемости. И тогда ты начинаешь понимать, что вся твоя жизнь построена на книгах - зыбучих песках человеческого удовлетворения. И чтобы убрать из своей жизни книги, тебе придется убрать из своей жизни и себя.

Я познакомился с ней в интернет-кафе. Она пришла вместе со своими подружками. Ей было около 11. С чуть выступающими припухлыми грудками, длинными волосами и ямочками на щечках. Очень живая. Она была в джинсах, туго обхватывающих ее тощий но выпуклый задик. Она смеялась и подбирала острые фразы для подружек сидящих перед ней и делающих первые шаги в чате. Она поглядывала в мою сторону и наслаждалась своей властью над моим зашкаливающим моджо. Потом она вышла одна. Я расплатился и пошел следом. Я шел долго, не рискуя к ней подойти. Между нами было 15 лет разницы. Для других она еще ребенок. Иногда она поворачивалась и нерешительно глядела в мою сторону. Я не знал, с чего мне начать. Наконец, она вошла в подъезд. Я зашел за ней. Она там стояла одна с игривым выражением лица и блестящими глазами. Я прошел мимо, затем обернулся и подошел к ней сзади. Привет. Привет. Она сделала изумленное лицо. Я тебя увидел в интернет-кафе. Ты мне очень понравилась. Она продолжала молчать. Наконец, я схватил ее за талию, хотя вряд ли это место еще можно было назвать талией, и поцеловал ее в щечку. Она обняла меня и поцеловала. Я повел ее в подвал. Там мы остановились у светлого подвального окошка. Что ты собираешься со мной сделать? Ничего. Ты мне очень нравишься. Я хочу тебя поцеловать. Она сняла трусики и показала мне свою щелку, покрытую легким прозрачным пушком. Правда, я тебе нравлюсь? Я сказал, что очень. Я достал свой хуй, натягивая и придерживая его рукой у основания, чтобы он казался длиннее. Она улыбнулась. Я тоже. Она присела перед ним на колени и стала еле прикасаясь поглаживать. При этом она очень внимательно его разглядывала. Сколько ему лет? – спросила она, поглядывая на него с умилением. Как это? Ну когда он стал таким? – мне показалось, что мы обсуждаем какого-нибудь сраного щенка. Не знаю, давно. Она высунула язычок, кончик которого оказался довольно острым и прикоснулась к головке. Так хорошо? Хорошо. Я взял ее на руки и обнял, затем переместил руки вниз, чтобы держать ее за ягодицы. Она сказала, что на сегодня хватит, ей пора. Я сказал, что никуда ее не отпущу. Она притихла, игривость вмиг исчезла. Она испугалась. Меня уже дома ждут. Я еще не сделала уроки. Подождут, сказал я и со всей силой раздвинул ей ягодицы. Не бойся, все будет хорошо. Ты ведь меня не обидишь сказала она. Конечно нет. Я очень медленно проникал в нее. Она сильно нервничала. Она прижалась ко мне всем своим щуплым тельцем и тихонько посапывала. Через несколько секунд я вошел в раж и кончил ей в затылок. Она достала платок и попробовала стереть с себя кровь и сперму. Я ей помог в этом. А потом крепко поцеловал в губы. Она провела языком по моим зубам и остановилась там, куда обычно стоматологи ставят отсос для слюны. Тебе было страшно? Немножко. Я сел на грязный подвальный пол. Мне было не по себе. Она некоторое время смотрела в окошко, а затем подошла ко мне и присела мне на пах. Ты такой хороший. Я? Да, я люблю тебя. Я улыбнулся. Она прильнула щечкой к моей груди и заговорила очень быстро. Я ощущал, как у нее пылают и пульсируют щечки. Она смешно выглядела. На хорошенькой ее шейке слиплись завитушки. Она говорила, что теперь мы будем вместе. Она была одинока. И это в одиннадать-то лет! Что же говорить про меня. Я и сам удивлялся, как мне удалось так долго продержаться. Я осознавал, насколько острее и невыносимее моя боль. И я чувствовал, что мне хотелось бы умереть с этим ребенком на члене. Мне хотелось израсходовать до конца все ее чары. Мне хотелось израсходовать до конца чары всех этих разнокалиберных пизд и жоп, что ежедневно возмущают ход моего все более одинокого существования. Мне хотелось не верить в одиночество. Я был словно загнан в тупик. И тут я почувствовал, что она уже с минуту поерзывает задом, сначала словно передавая утешение от лица всему телу, а затем делая это все ритмичнее и ритмичнее. Что ты делаешь? – испуганно спросил я. Она ничего не ответила и только сильнее прижалась ко мне. Я откинулся на землю и уставился туманным взглядом в проходящую над нами трубу. Остальное она сделала сама.

Человеческое тепло. Немного человеческого тепла. То, что я всегда искал, то чем я всегда бредил. То, без чего я не мыслил своего существования, и то чего я всегда был лишен. Мы сидели с ней под деревом в одном из самых темных мест в парке. Она была намного моложе меня. Лет на 8-9. Было лето, и вечеров как таковых вообще не было. День сразу сменялся ночью. Мы сидели в темноте и тишине. Она сидела на моем паху и прижимала мою голову к своим разомлевшим сиськам. Она целовала меня в рот и по всему лицу. Она была в коротком, но просторном платьице спротивного стиля. Она терлась об меня пиздой. Время от времени она просовывала руку между нами и стимулировала одной рукой нас двоих. Она все говорила, что любит меня и хочет быть только со мной. Наверно мой хуй и в самом деле тронул ее до глубины души. Я зарывался в ее сиськи, боясь показаться ей на глаза, поскольку при каждом моем выныривании она набрасывалась на меня и так крепко целовала, что я уж подумал, еще немного и ее тяга вырвет мне язык. Она целовалась так грамотно, что через пару минут я стал умирать от жажды – во рту у меня все пересохло, и она, прекрасно зная это, стала морить меня жаждой. Теперь она запустила меня в себя. Я держал ее за задницу, а она извивалась – и в каждом извиве ее жопопизды я видел приближаюшееся удовлетворение. Время от времени она переставала меня теребить и предавалась каким-то материнским ласкам – все спрашивала, почему я не стригусь и буду ли я впредь вести себя хорошо. Я подыгрывал ей, говоря, что ем ее не помыв руки. Она разогревала себя на медленном огне моей атомноэлектростанционной страсти. Она шлепала меня по губам и рукам и как заведенная что-то сипло шептала, типа того, что я плохой, очень плохой (на этих словах она как-то болезненно выкручивала мне член), и начинала смеяться в такт нашему парному катанию. Это было лето моих надежд, которое я проводил тише воды ниже травы. Днями я работал над своими или чужими книгами, а по вечерам выходил погулять. Она была очень славной. Но в один из последующих вечеров она изменилась. Я все спрашивал, что с ней, но она не отвечала. Мы сидели все под тем же деревом. Она задумчиво смотрела вдаль. Я гладил ее по спине и целовал в виски. Она не смотрела в мою сторону. Я попросил ее рассказать мне все. И она мне рассказала душещипательную историю о ее парне, которого она безумно любит и о котором я даже не подозервал. Оказывается, он изменил ей. Она мне подробно описывала его накаченную фигуру, его красивые глаза с густыми ресницами и сильные, нежные руки. Я еле держался на ногах, вернее на заднице (мы же все-таки сидели). Тогда я спросил у нее, кто же для нее я. Она наконец взглянула на меня. Я взял ее за руку и снова повторил свой вопрос. “Ты очень забавный, мне с тобой нравится. В тебе есть что-то необычное. Но ты не в моем стиле”. Это было правдой – я и в самом деле не был в ее стиле, точно так же, как и она не была в моем. Но разве тебе не хорошо со мной? – все больше мрачнея, продолжал я спрашивать у нее. “Ты хороший, но я тебя не люблю. Ты ведь тоже меня не любишь?”. Ты меня согреваешь своим существованием. Мне нравится запах твоих волос, ласковость твоих рук и уютность твоих бедер. Я хочу тебя. Может это и не любовь, но все равно это очень важно для меня. Я попытался обнять ее, но она отстранилась. Я посмотел в ее глаза, и увидел в них отражение своих глаз, которые пылали, как какой-нибудь храм Артемиды в Эфесе. Неопределенность социального статуса наших взаимоотношений не давала ей проявлять ко мне хоть какое-то человеческое тепло. Раньше я не замечал этого, но сегодня, когда вся ее напускная заинтересованность ко мне обнажилась, я не находил себе места. Я полюбил Маску.