Чего я жду, когда сижу перед пустой страницей и не знаю, что бы такое написать. Все, о чем я хочу писать, невыразимо. Это боль. Как написать боль? Как написать разочарования? Как написать одиночество? Как написать редкие дни счастья? Что я жду от себя? Что я жду от других? Иногда я уже не понимаю ничего из того, что хотел сказать до этого, и мне начинает казаться, что я уже окончательно спятил. Желания как карусель чувств. И чем дольше желание не реализовывается, тем дольше вращается эта карусель, с каждым новым витком вызывая все новые осложнения прежних ощущений – солнце превращается в головную боль, мечтательность - в тошноту, а любовь - в страх.

Вчера я был молод. Солнце и ветер жалили меня, как пчелы, и чтобы спастись мне пришлось нырнуть в ее волосы. Потом я стал тонуть, и она вынесла меня на берег своих прекрасных губ. Ее глаза слепили мне в лицо. Я забыл все, всю свою прежнюю жизнь. Я даже забыл то, что случилось со мной минут десять назад, когда я шел мимо одного ресторана под открытым небом и видел загончики людей, обложенных символикой сладкой жизни. Я словно оказался перед телепортационным экраном, способным, за считанные минуты перенести на другой край галактики. И я смотрел в этот экран, по ту сторону которого существовала другая жизнь. Я видел тот самый край галактики с его обитателями, которые никак не ощущали конфликта между нормативными требованиями общества и субъективной реальностью. Они жили в какой-то странной гармонии с собой и всем, что их окружало, гармонии принятия жизни такой, какой она кажется, гармонии выживания и терпения, гармонии, которой никогда и нигде не существовало. За свою жизнь я очень многого натерпелся. Хватит с меня! Я терпел так долго и так добросовестно, что мне за мое терпение давно уже должны были дать Нобелевскую премию. Теперь я буду действовать. Приблизительно так я и стал поэтом. Все эти годы я беспрерывно видел сотни, тысячи, миллионы людей с быстрорастворяющимся “Я”. Это и в самом деле очень печальная история. И только теперь, когда я оказался выделывающим всякие акробатические трюки на головокружительной высоте ее взгляда, я успокоился. Мне показалось, что я родился несколько минут назад. И я написал стихотворение.

Иногда можно оказаться в сказке/ Это совсем непросто/ Но это стоит того/ Мы юные и довольные/ Как промокашка для солнца/ Смеемся и радуемся дням/ Играя в прятки/ Со всем земным шаром/ Теперь я нашел родину/ я буду жить в ее глазах/ мы держимся за руки/ и я чувствую пульсацию ее жизни/ мне не пригодилось ничего/ из того что я знал/ но мне пригодилось все/ что я когда-либо чувствовал/ наши чувства/ раноцветные слова/ в которые мы одеваемся/ и красуемся друг перед другом/ она вся в мотыльках моих поцелуев/ ее язык открывает мне новые миры/ в ее волосах цветы/ мы далеко от города/ у нее на коленях моя голова/ лето работает в нас/ солнце и счастье/ заботы позади/ огорчения позади/ предательства позади/ сомнения позади/ в моих волосах цветы ее рук/ у меня над головой светит ее грудь/ мы работаем на лето/ солнце и счастье/ как заклинание/ в наших глазах зреет подвиг/ самый гуманный из всех/ подвиг любви

Я сравнил это стихотворение с тем, которое я написал сегодня. Разница меня повергла в шок.

Страх/ Сколько меня не было/ час два три/ я боюсь посмотреть себе в глаза/ все слишком очевидно/ все слишком невероятно/ вечер разорван в клочья/ мне не досталось ничего/ я брожу на автопилоте/ со мной только вид звездного неба/ ничего более/ мечта демонтирована/ теперь это куча хлама/ у меня была мечта/ я строил город из солнца/ я строил город из тепла/ я строил город из детских снов/ сегодня у меня опять ничего нет/ я иду по длинной-предлинной дороге/ не знаю куда и зачем/ я не хочу возвращаться/ если бы у меня были крылья/ если бы у меня только были крылья/ я бы улетел в теплые страны/ но я хожу по земле/ и сила земного притяжения/ все безжалостней уничтожает/ мои представления о мире и человеке/ зачем я живу/ раз два три/ я считаю до ста/ и начинаю понимать/ что на слове сто я сдохну/ куда делся мой оптимизм/ почему он мне не помогает/ давай детка/ соберись/ какого черта/ все что я когда-либо сочинял/ всего лишь миф/ из которого можно убежать/ но что делать сейчас/ когда все так предсказуемо/ у меня нет никого кроме себя/ которому нет до меня никакого дела/ я возвращаюсь/ скрепя сердце/ завтра я буду таким же как и всегда/ веселым и находчивым/ и никто/ никто не заметит/ что в моих глазах что-то умерло

Я ожидаю перемен, как маньяк, нетерпеливо выжидающий свою жертву. Трансфер – боль – гипноз. Но я ожидаю только перемен. Ни на что другое я не согласен. Я жду праздника. Веселого доброго праздника, знаменующего начало новой эпохи – эпохи романтических людей. Я ожидаю время, когда люди хоть иногда будут выныривать из глубин себя. Я не люблю людей, но я готов положить жизнь за Человека. Я по-прежнему жду ситуаций, в которые может поместиться только один человек, или два, но очень близких человека.

Настоящий цвет крови – белый. Я сижу весь белый на разбитом уличном бордюре. Я смотрю на проходящие мимо лица и ноги людей, которые постоянно куда-то спешат и всячески сдерживают в себе какой-то странный, пока не совсем понятный мне порыв, крошащий их в мелкий винегрет чувств. Они разваливаются прямо на глазах, колымаги проношенных желаний и обманутых ожиданий. Острова разочарований. Я разглядываю их дипломаты и сумочки, которые они волочат за собой, подобно кандалам с металлическими ядрами, и которые наверняка набиты всякой бесполезной дрянью, от которых у них несварение желудка и тягостная безрадостная и бессильная бессонная ночь. Я вижу популярные в наше время дамские брючки с просвечивающими снизу стрингами. Поразительно, как эти жопы эмоционально отличаются от лиц своих владелиц. Лицо словно закрыто на ключ, а жопа – дверь нараспашку. И в самом деле, очень обидно, что путь к жопе женщины все еще лежит через лицо.

Иногда перемены не происходят годами. И тогда начинаешь сомневаться в их существовании. Даже самый казалось бы благополучный период жизни нуждается в перемене и, как правило, кардинальной. Каждый по своему решает такие “простои”. У меня таким решением является творчество. Это обычно начинается в момент, когда я лежу с вывихнутыми воспоминаниями, не имея возможности пошевелиться. Я замираю и превращаюсь в змею. Когда же мой взгляд устает, я заменяю его другим. В данном случае речь идет о бесстрастном взгляде, устремленном вглубь себя. Но иногда, когда предмет моего наблюдения особенно возбуждающ, я смотрю одновременно пятью или шестью взглядами. Причем каждый из взглядов мешает осознаваться другим.

Например, когда я смотрю на ее грудь:

1-ый взгляд видит ее разноцветный топик, который сразу же увязывается с цветами радуги, которые в свою очередь прирастают к финалу эпизода из курасавского фильма о снах, где маленький мальчик случайно застает в лесу процессию красочно одетых оборотней и вскоре вынужденно отправляется на их поиски, которые заполняют атмосферой блуждающей где-то поблизости истины, которая перескакивает от субъекта к объекту и обратно, которые вступают друг с другом в спор за право называться “Я”.

2-ой взгляд рассматривает ее грудь без одежды, о которой достаточно красноречиво описывается в одном комедийном негритянском фильме, где элементы абсурда тесно переплетаются с современной политикой США в отношении афроамериканцев и в котором сын читает отцу на ночь “сказку”, - являющейся на самом деле отрывком из какого-то порнографического романа, - и отец удобно устроившись в своей постельке дрочит под одеялом и засыпает сразу же после оргазма.

3-ий взгляд погружается в ее улыбку, обведенную красной помадой, отдающей настроением с букета цветов, увиденного мной вчера, когда его на моих глазах подарили чрезвычайно миленькой и ужасно нравящейся мне нимфетке из соседнего здания и отчего ярко красные бутоны цветов стали вылезать из букета, подобно огнедыдащим головам стоглавого дракона.

4-ый взгляд остановился на ее часах, показывающих время, способное на глазах уменьшать и увеличивать людей, растягивать их и сжимать, а также возрождать или стирать с лица земли, полученной в результате манипуляций оставленного в наследство отцом кота в сапогах, перехитрившего людоеда в главном – способности пожирать живое.

5-ый взгляд устремлен в ее глаза, наполненные оттенками картин абстрактного экспрессионизма, превращающего предметы в кляксы, которые уродуют школьные тетради, принося своему автору “двойки”, жестко осуждаемые родителями, спешащими отправить ребенка спать, чтобы отпраздновать годовщину своей свадьбы в компании купленных по случаю из секс-шопа садомазохистских примочек.

6-ой взгляд ложится ей прямо на руки, подобно мордочке преданной домашней собачки, подносящей тапочки и учащенно виляющей хвостиком, который виляет еще интенсивнее возле каждого вкусного кусочка валяющейся на асфальте недоглоданной косточки на прогулке, которая становится решающей для двух подростков, целующихся неподалеку.

Кубизм как основа романтического миросозерцания.

Верный признак перемен – шевеление ночи.

Мозг как вторичный половой признак.

Желания – это всегда стена, за которой разворачивается назависимая от вас история ежедневных событий. Вы только слышите голоса за стеной. Иногда голоса притихают, и вам начинает казаться, что что-то притаилось с обратной стороны стены и внимательно прислушивается к вам. Вы начинаете неестественно громко говорить, иногда даже в лицах, чтобы никто никогда не понял, что вы одиноки. Конечно же, вас можно понять, ведь вы прекрасно знаете, что быть одиноким НЕ-ПРИ-ЛИЧ-НО. И, исчерпав наконец все возможные темы, вы падаете на диван и превращаетесь в Ухо. Одно большое человеческое ухо, типа гоголевского Носа, которое прислушивается ко всему вокруг и пытается стать перемычкой между внешним и внутренним мирами, живущими по разным законам, направленными на разные ориентиры и разворачивающимися в разных пространственно-временных характеристиках. Ухо, которое ждет. Ухо, которое ожидает волнующий шепот нужных слов. Ухо, которое заменяет все существование, весь организм, все знание. Стена, разделяющая нас от наших желаний. Нам только остается догадываться, что же ТАМ происходит на самом деле.

Чем же является ожидание для художника?

Пруст говорил, что писатель изобретает в языке новый язык – язык своего рода иностранный. С тех пор, как я стал писателем, я говорю только на этом языке. На этом языке говорят только единицы, поэтому я практически никого не понимаю.

Хороший роман – всегда сборник заклинаний.

Литература – это здоровье. И вообще, философия, литература, искусство – удел здоровых людей. Здоровых в плане своего отношения к миру и человеку. Безжалостная критика себя и остальных, постановка и решение актуальнейших задач и бескомпромиссное служение идеалам Человечности. Горстка людей, удерживающих цивилизацию от самоуничтожения. Ведь какое нужно здоровье, чтобы освободить жизнь повсюду, где она заперта в человеке и человеком.

Незадолго до самоубийства, корчась от невыносимых мук и страданий, причиняемых ему неизлечимой болезнью, Делез все равно продолжал считать, что писатель – это врач себе и всему остальному миру.

Думаю, что современное литературоведение и теория литературы очень напрасно игнорируют оценкой и анализом потребительских свойств произведения. Например, каким образом некоторый литературный прием оказал влияние на рост продаж данного романа в период с такого-то по такое-то число или даже по состоянию на какую-то конкретную дату. Тут открывается непочатый край работы – кто знает, может когда-нибудь искусствознание превратится в одну из отраслей психологии потребления.

Она просто распечатка моего внутреннего состояния.

Люди произошли от обезьяны, а писатель – от книг.

У Кафки чемпион по плаванию не умел плавать.

И вообще мы, писатели, подобны индейцам намбиквара, рисующим на бумаге всевозможные линии и пунктиры, призванные взять на себя функцию письма, но однако ничего интеллектуального не обозначающие. Дело в том, что для этих индейцев писать – всего лишь символ, позволяющий придать произносящимся словам объективность природы. Таким образом, автором для них является создатель письма, не имеющего никакого дешифровального ключа, кроме субъективных спонтанных ассоциаций, приправленных страхом перед магическим восторгом начертания символов.

В литературе каждый хороший художник всегда скован как главные персонажи в той сцене из “Криминального чтива” где они сидят связанными и с кляпом во рту пока маньяк произносит “сакральную” считалочку, водя пальцем от одного к другому, пытаясь определиться кого же он будет насиловать первым.

Есть и другая, особенно страшная сторона медали. Если какое-то произведение хорошо продается – это еще не значит, что это произведение примитивно или лишено всякого идейно-художественного содержания.

Бля, как это символично. Человек с книгой. Поистине завораживающее, гипнотизирующее зрелище. В парке на скамейке я в пасмурный летний дзен день. Когда вся трава особенно ярка и свежа, а освещение напоминает антиутопические фильмы. Когда – ну вот, меня снова оборвали, - какой-то мальчуган на велосипеде спросил время. Кажется, что проблем на свете не существует. Какие могут быть проблемы в такую погоду. Все самое сложное и неприятное или давно позади или же где-то далеко впереди. У нас тайм-аут. Мы можем расслабиться, задуматься о чем-нибудь нейтральном и постоянном или нейтральном преходящем. Есть еще время, есть полно времени, целая куча бесхозного времени, которую можно потратить с пользой. Почувствовать свободу и прелесть жизни, гармонируя с ней, составляя с ней единое целое.

Как часто мы зависаем в мыслительных континуумах. Когда мысль начинает делиться как биологическая клетка. Мы делимся вместе с мыслью. Нас становится много. Мы не знаем, что нам с собой делать. Одновременно и свои внуки и свои прадеды. Мы перемещаем начала своих историй от эпизода к эпизоду.

Я читаю книжку “Мир человека как субъекта производства”. Рядом детская площадка, где дети играют в футбол и катаются на качелях, а старшеклассницы впервые надев совершенно прозрачные платьица с бесчеловечно умопомрачительным бельем делают вид, что играют в воллейбол или бадминтон. Я сижу здесь неподалеку. Читаю книгу. Спрятался за книгу. Фразы, маячащие в моем сознании, уносят меня далеко отсюда. Но какое-то невыносимо жгучее желание, витающее в воздухе и нагнетающее его до страшного электростатического напряжения, разрывает мои фразы, подобно финальному взрыву в антониониевском "Забриски Пойнт". Я еще как-то пытаюсь соединить эти кусочки, но тщетно. Я привязан. Я привязан к происходящему вокруг меня, как воздушный змей на нитке. Такое освещение – просто рай для письма. Я ныряю из блокнота в книгу, из книги в блокнот. Иногда я проделываю показательные выступления. Как дрессированный дельфин. Это какой-то транс. Индивиды, субъекты, рабочая стоимость и капитал – все это здесь в природном виде. Я наблюдаю это. Я человек с книгой. Я - человек, прикрывающийся книгой, как фиговым листом, изгнанный из рая. Я – как Персей, борющийся с Медузой Горгоной общества и глядящий в книгу как в волшебный щит, способный отражать лик ужаса, но не поддающийся его чарам.

Мой символизм двоичен, как машинный язык. Человек всегда был ЭВМ, нуждающейся в хорошей операционной программе. Сегодняшняя цивилизация предоставляет такую возможность всем желающим. Я же сам по себе. Запрограммированное общество. И вся человеческая деятельность не больше чем компьютерная игра. Все возможные опции заранее расписаны и использованы. Жизнь не очень-то отличается от игр в стрелялки. Ты просто ходишь по разным коридорам и стреляешь в первого попавшегося, потому что по замыслу разработчиков это враг. Наши жизни, наша любовь и слезы подчинены генеральной стратегии крупных корпораций. Мы живем в мире, в котором единственным богом является бизнес. И это елейное выражение лица, присущее нам на работе, разве оно не делает нас рабами обстоятельств и человеческого бессилия перед экономико-политическим криминалом. Разве мы не вырождаемся в общество жополизов. Разве не этому мы учим своих детей, ставящих перед собой простые и ясные задачи, которые нам кажутся такими сложными и туманными. Мы делаем детей чудовищами. Мы селекционируем в них ту необходимую монструозность, которая поможет им впоследствии добыть свой кусок хлеба.

Мальчики и девочки, плюньте на все, что вы считаете недостойным себя. Начните жить по-человечески: в гармонии со своим “Я”. Ваше сегодняшнее Я иссыхает, растаскиваясь прямо на глазах всевозможными институциональными образованиями и изнывая от необходимости в получении своего собственного сочного куска жизни, не испачканного ханжеством общественного сознания и не обремененного циничной и жесткой эксплуатацией.

Берите от жизни и возможное и невозможное – только тогда ваша жизнь заполнится полноценностью. Счастье всех начинается с счастья одного. Не нужно никаких новых общественных формаций – всякая новая формация лишь дополнительный способ наебать своего ближнего. Не нужно искать в этом религиозных ноток. Чтобы читать меня и в самом деле нужно быть религиозным фанатиком, но чтобы понимать меня – нужно уже быть заядлым атеистом. Никогда не поворачивайтесь к проблеме спиной – у проблем длинный член. Смотрите проблеме в глаза и дайте ей понять, что при желании вы можете ее казнить по всем пунктам Кама-сутры. Fuck it before it fucks you – старая рок’н’рольная истина, которая, несмотря на всю свою вульгарность, всегда срабатывает.

Меня все же продолжает не покидать ощущение, что я нахожусь в саду сумасшедшего дома. Я не знаю, что и сказать. Все так странно. Ты словно упакован и ждешь своей отправки в какой-нибудь супермаркет. И нет больше покоя. Я где-то здесь поблизости, пытаюсь сохранить внутреннюю жизнь, в которой звук и цвет погружены в мечту, как в индивидуальный банковский сейф.

Мой самый первый серьезный вымученный и зрелый постпостпостпостпостпостпостпостмодернистский сборник стихов назывался “Коды” и был написан в 2000 году. В основе его разбиения на главы лежал алфавит, каждой букве которого сообщался определенный эмоциональный код. Фактически, я в чем-то повторяю структуру этого сборника, взяв за основу структуры романа книгу и приписывая каждой конкретной книге свои ассоциации. В названии книг используется набор из двух слов, взаимодополняющих, взаимозаменяющих и взаимоисключающих смыслами друг друга. В некотором смысле, это все равно что заниматься дизайном моды от кутюр. Я разрабатываю и шью для каждой книги коллекцию нарядов, в которых они будут дефилировать. Помимо нарядов, я снабжаю коллекции необходимыми аксессуарами. Облачение книг – пока еще довольно новая тема в литературе и, думаю достаточно перспективная. Ведь все это разрабатывается для несколько необычных подиумов – интеллектов.

Умозрительные конструкции, инсталляции, компилляции, концепции и прецепции – вот материал, из которого я вручную шью облачения для самого дорогого, что у нас есть, - для книг. Очень часто люди мне представляются коммивояжерами с чемоданами слов, которые они перетаскивают всю свою жизнь с одного места на другое. Они обменивают одни слова на другие. Они покупают слова, продают и сдают в аренду. Слова – это акции, в которые мы вкладываем весь свой капитал. И единственное, чего мы по-настоящему ждем от жизни, - так это чтобы доходность акций росла.

Поэзию можно понимать по-всякому. Например в качестве именно такого самого вербального бизнеса. Каждый поэт в этом случае - жесткий и алчный вербальный сутенер, собирающий дань с уже действующих слов и ежедневно толкающий на путь проституции все новые слова. Несмотря на всю мрачность и безысходность непосильного труда, на который ему приходится обрекать слова, он постоянно следит за их здоровьем и сексуальной привлекательностью, он старается при первой же возможности обновлять состав слов, он делает все, чтобы слова были желанными. Видимо, кто-то всегда должен делать эту грязную работу.

Иногда я чувствую себя самым виноватым человеком на свете. Это так было знакомо Чехову, которого я читал сегодня, перед тем, как в очередной раз пытался уснуть. Мне жаль себя, которому приходится терпеть других, и жаль других, которым приходится терпеть меня. Такое ощущение, словно мир захлопнулся, как мышеловка.

Конечно, я виноват. Я виноват, бля, в том, что всю свою измотанную наблюдениями и рассуждениями жизнь шел к чему-то, во что можно было бы верить, что можно было бы водрузить на знамена и отстаивать в тяжелейшем бою. Я шел за Красотой. Я свято верил, что она спасет мир. Я до сих пор в это верю. Хотя все уже считают эту идею примитивизмом, наивностью и христианским калом. Мне плевать. Мне плевать, что говорили об этом до меня и что об этом скажут после меня. Мне важно то, что я хочу сказать сейчас. На сегодняшний день Красота уже в тысячный раз спасает мне жизнь. Я лежу ни жив, ни мертв. В какой-то мерзкой и тянущейся прострации мне являются изъеденные бездействием фразы из Алмазной сутры. Я не могу так, я должен действовать. Поэт – это в первую очередь солдат. Он воюет против духовного регресса, покладистости и конформизма. Это единственный тип воина, сохранившийся с античных времен.

Есть ли жизнь на Земле?

Видимо, ожидание уже само по себе перемена.

Я виноват. Даааааааа, я так виноват. Я виноват, что стал одним из тех умалишенных, бродящих по улицам с проворностью репортеров и наблюдающих с серьезностью поглощенных игрой детей. Да, пусть я виноват. Признаю. Но много ли у меня было возможностей выбирать. Оставляла ли мне жизнь шансы поверить в высший порядок. Миллиарды людей с конвейерной психологией. Солнце, помноженное на надежду.

Но зачем же эта жизнь, которую все считают обязательной для всех, - почему она так скучна, так бездарна, почему ни в одном из этих домов, которые были построены за последние три тысячи лет, нет людей, у которых я мог бы поучиться, как жить, чтобы не чувствовать себя таким… виноватым. Во всем городе, по всей стране, на всей планете ни одного честного человека! Эти бесконечные спецвыпуски новостей и шеренги разноэтажных домов - проклятые гнезда, в которых сживают со света матерей, обезличивают отцов, криминализируют сыновей и продают дочерей. Ведь чтобы выдержать все это, чтобы не замечать весь этот ужас и не участвовать в нем мы превращаемся в алкоголиков, наркоманов, насильников или чудил. Этот город существует тысячи лет, и за все это время он не дал ни одного полезного человека – ни одного! Как только кто-то появлялся, его душили все до единого. Унижали, оскорбляли и издевались. Все самое живое и яркое сдохло за этими стенами. И по всему городу, подобно реликтовому излучению звезд, разносится этот тягучий запах нереализованных чудес.

Я просто попал. Я попался. И этот город теперь уже ни на один шаг не отойдет от моей глотки. Город лавочников, трактирщиков, канцелярских мышей, попов и шлюх, ненужный бесполезный город, о котором не пожалела бы ни одна душа, провались он вдруг сквозь землю.